В судный день мой, в день печали
Дай мне силы исполнить долг.

Страна истекала кровью в бессмысленной войне. Бейлор молился днями и ночами, каждый день об одном — чтобы, наконец, прекратилось кровопролитие, остановился этот страшный поток: на юг один за другим уходили живые, дышащие люди, создания богов, а назад привозили только их кости. А сколько костей не знатных лордов, а простых людей, кого некому было отвезти домой для последнего упокоения, осталось лежать на красном песке? Скольких из них хотя бы похоронили, хотя бы завалили камнями, а не оставили на растерзание солнцу, ветрам и диким зверям? Когда это закончится?
Его молитвы оставались без ответа. Только чистая, безгрешная молитва может достигнуть ушей богов, а он… а он грешник. Где ему спасти королевство? Вымолить бы искупление хотя бы для своей семьи. Хотя бы для себя самого, так погрязшего в низменных желаниях. Грехи его бесчисленны, а плоть порочна и дух слишком слаб, вера не может укорениться в них, как хрупкий побег не может прорасти в безводной, безжизненной почве. А вне веры спасения быть не может. И Бейлор просыпался в ночи от душных, мучительных снов, сколько бы ни молился накануне, сколько бы ни отказывался от мясной и острой, возбуждающей кровь, пищи, сколько бы ни обливался ледяной водой, сколько бы ни стоял на коленях на холодном полу септы, у статуи Девы. Вокруг него был королевский двор, невоздержанный, полный соблазнов. Юный принц мог только опускать глаза, но соблазн широко раскинул свои сети, и случайно увиденная шнуровка корсажа, нежный локоть, обрамленный кружевами, ножка в узкой туфле заставляют его краснеть, заикаться, бежать в уединение своих покоев… Но от себя не сбежишь. Он стал нещадно бить себя розгами и поститься, чтобы укротить плоть и прогнать адские наваждения, и это даже помогало, но в какой-то момент сквозь туман он осознал, что бичует себя не со смирением, а с нетерпеливым сладострастием, и с ужасом и отвращением навсегда отбросил розги. Но это были не самые страшные и позорные мгновения — самыми страшными были те, когда Бейлор понял, что даже прикосновения слуги, помогавшего ему раздеваться и одеваться, разжигают в нём нечестивые желания… С тех пор он никому не позволял касаться себя.
Бейлор умолял позволить ему принять клятвы септона, но вместо этого его заставили вступить в преступный, кровосмесительный, противный Семерым брак со своей сестрой Дейной. Когда его, сопротивляющегося, цепляющегося за свою одежду, за руки провожающих гостей, за дверной косяк, втолкнули в спальню после свадебного пира, Дейна встретила его презрительной усмешкой. Бейлор закрыл глаза, чтобы не видеть её ослепительной наготы, и отвернулся для верности, дергая дверную ручку. Его заставили принести брачные клятвы, но не смогут заставить взойти на ложе с родной сестрой — как бы сильно ни было искушение. Дверь оказалась заперта.
Воспоминания о том, как он бился в дверь, до сих пор жгли стыдом, как и постоянные насмешки Дейны и кузена Эйгона, но Бейлор был им даже рад. Как и тому, что Дейна сменила свои черные одежды, так подчеркивавшие её фигуру, на белые (подчеркивавшие ничуть не меньше, но к тому же придававшие ей фальшивый ореол невинности) и объявила, что не наденет иного цвета до тех пор, пока не станет женой не на словах, а на деле. Легче держаться, если знаешь, что о твоем падении узнают все… Нет, он снова ошибся.
Он боялся дерзкой жены, а должен был бояться самого себя. Ни одна живая душа в семье его не понимала, кроме младшей сестры Рейны, кроткой и набожной. Они часто читали священные книги, обсуждали поучительные истории, молились вместе… Плакали друг у друга в объятиях, когда узнали, что грехи людей оказались слишком тяжелы, чтобы Семеро сжалились над Вестеросом и позволили этой войне закончиться. Лорд Лионель Тирелл вероломно убит, вспыхнуло восстание, и, значит, их любимый, несмотря на все различия характеров, брат снова отправляется в гибельный Дорн во главе войска. Бейлор поцеловал сестру в лоб, чтобы утешить, и сам не понял, в какой момент злой дух овладел им и заставил целовать её горькие от слёз губы. Как мог он так забыться? Даже юная и на вид невинная, Рейна была женщиной, такой же, как все представительницы её пола, созданной, чтобы повергать мужчин в огонь на самом дне Преисподней. Рейна заплакала ещё горше, когда брат оттолкнул её и начал резким, срывающимся голосом напоминать всё, что благочестивые септоны говорят о прелюбодеянии и кровосмешении, но потом поняла, что они натворили, и удалилась в свои покои, чтобы в молитвах просить прощения у Семерых. Так же поступил и Бейлор — только он замкнулся в замковой септе. Находиться каждый день при дворе было выше его сил, не говоря уж о том, чтобы видеть Дейну, Рейну, даже Элейну, которая ещё почти дитя, но уже привлекает к себе взгляды… Бейлор молил Воина и Кузнеца дать силу оружию короля в Дорне, Матерь — сжалиться надо всеми сыновьями, что ушли на войну, Отца — осудить бесчинства кузена Эйгона и сделать так, чтобы он одумался, Деву — уберечь его сестер от мужчин и уберечь его самого от искуса, Старицу –  осветить разум…
Когда придворные чуть ли не силком выволокли его на белый свет, стали называть «величеством» и спрашивать приказов, Бейлор только растерянно озирался и не знал, что ему делать. Из толпы бестолковых сановников выступил дядя Визерис, десница короля. Покойного короля.
— Мой брат?.. — только и смог выговорить Бейлор.
— Дорнийцы заманили его на встречу под предлогом переговоров под мирным знаменем, ваше величество. Дейрон убит, как и все, кто был с ним. Я приказал поместить заложников в темницу и подготовил приказ о казнях.
Казни, снова? Неужели мало пролилось крови? — захотелось крикнуть Бейлору.
— Вам нужно только подписать.
— Казней не будет. Семеро велят нам прощать наших врагов. Я хочу, чтобы их освободили.
Принц Визерис смерил племянника тяжелым взглядом, в котором явственно читалось «я так и знал, что ты безумец». Бейлор привык к подобным взглядам, но он только сейчас увидел, как почернело лицо дяди, и вспомнил, что среди свиты Дейрона был его сын Эймон, рыцарь Королевской гвардии...
— Ваше величество, — терпеливо, как ребёнку или сумасшедшему, сказал принц Визерис. — Дорнийцы убили вашего брата, нашего короля.
Вероятно, в глазах десницы новый король был и безумцем, и ребёнком. Но Бейлору семнадцать, он уже год как взрослый мужчина, так что навязать ему регенство под предлогом под предлогом юного возраста не получится. И его разум ясен, как никогда. Бейлор сам удивился, как твердо звучал его голос.
— Король я или не король? Если вы хотите понести это бремя, вам нужно только убить меня, дядя. — Бейлору вдруг подумалось, что, может быть, именно этого хотят Семеро. Если так, то он с готовностью примет смерть. — А если я король, то вы должны мне повиноваться.
Принц Визерис долго молчал. О чём он думал? О племяннике и сыне, убитых в Дорне? О двух королях, которым преданно служил? О покойном брате, кровь от крови которого сейчас стоит перед ним? В конце концов, тяжело вздохнув, десница склонил голову.
— Заложников переведут обратно в их покои, ваше величество.
— Я буду молиться, чтобы Семеро указали мне правильный путь. Пусть меня не беспокоят.

Через два дня из ворот Красного замка отправилась странная процессия: четырнадцать всадников, сыновей и дочерей дорнийских лордов, и король Семи (вернее, всё ещё шести) королевств, с короной на голове, но пеший и босой.
Путь, который указали Семеро, оказался не просто изнурительным, а мученическим, но Бейлор чувствовал, как с каждой кровавой мозолью на ногах его дух очищается и воспаряет к небесам. Гордость Дейрона погубила его, а смирение Бейлора спасёт всю страну, истерзанную войной. Боль в животе от голода вскоре растворилась, он жевал сухой хлеб, который взял с собой, только потому, что потом было легче идти. У освобожденных заложников было всё, что нужно для путешествия. Поначалу они были мрачны, ожидая подвоха от северян, но по мере того, как на горизонте росли Красные горы, смелели, начинали верить, что подвоха нет, они действительно едут домой. Начинали верить, что новый король и правда безумец и, вероятно, трус. Бейлор слышал, как они обмениваются шутками о том, сколько он ещё продержится, прежде чем отдать концы на этой дороге, но голоса доносились до него словно сквозь толстую вату. Он часто отставал, терял дорнийцев из виду, находя только на привалах — первое время они, завидев его, тут же срывались в дорогу, потом им, видимо, надоело. Спал Бейлор мало — может быть даже и не спал вовсе, только терял иногда сознание, упав от голода, жажды и усталости, а очнувшись, сразу поднимался и продолжал шагать. И без того исхудавший от частых постов, король теперь напоминал призрака в своей пыльной, изорванной дорожной одежде. Волосы его, раньше серебристо-золотые, теперь были похожи на ворох соломы. Но никогда прежде он не чувствовал себя таким чистым. Боги вели его, сделав орудием своей воли.
Дорнийцы не слишком ему докучали, не слишком гнали коней и даже между собой говорили редко, чаще храня угрюмое молчание. Они знали, что должны были умереть, и знали, что их родители сделали именно то, что должны были сделать. Для Дорна. Но теперь наследникам предстояло взглянуть в глаза своим отцам и матерям, обрекшим их на смерть, и они не были уверены, что радость встречи стоит торопить.
Одна из всадниц, Касселла Вейт, ехала чуть в стороне от других — вернее, они избегали приближаться к ней. Зеленые глаза её были постоянно затуманены от слез. Бейлор знал, в чём причина: дочь лорда Вейта стала любовницей его кузена Эйгона, но потом Эйгон устал от неё, и, получив приказ отца, охотно выдал Касселлу для казни. Как-то раз, ведомый жалостью, Бейлор попытался было приблизиться к ней со словами утешения и проповедью о гибельности прелюбодеяния, но удостоился только затрещины, которая заставила его пошатнуться и рухнуть на землю.
Когда вдали показался замок Виль, дорнийцы, не сговариваясь, пустили коней в галоп, и король остался на дороге один. Видимо, бывшие пленники предупредили лорда замка, потому что когда Бейлор, наконец, едва переставляя ноги (нельзя упасть сейчас, только не здесь, это первый дорнийский замок на пути, они должны видеть, что он не безумец, что боги с ним…), приблизился к стенам замка, его уже ждали. Несколько десятков дорнийцев столпились вокруг какого-то предмета, закрывая его своими спинами, но увидев короля, расступились со злорадными усмешками — все, кроме двоих.
— Что скажешь? Это ведь братец твоего драконьего принца? — говорила Вилла Виль, дочь лорда Виля, крепко держа Касселлу Вейт под руку и заставляя смотреть на… верно, подвешенную клетку, такую, в которой медленной смертью казнят преступников. — Ты ведь всё ещё скучаешь, может, хочешь утешиться? Хотя не спеши, может, и его брата отец посадит тут же, сможешь утешаться, сколько захочешь…
Касселла залилась слезами и рванулась в сторону, Вилла выпустила её и брезгливо тряхнула пальцами, словно прикосновение к любовнице Эйгона было ей противно.
И тогда Бейлор увидел. Сердце его взорвалось от радости и боли, к глазам подступили слезы. Эймон, Рыцарь-дракон, жив!
— Я король Бейлор, первый этого имени, — пересохшими от жажды губами тихо произнёс он, обводя взглядом дорнийцев, ища среди них того лорда, к которому следовало обращаться. Говорил Бейлор очень просто: Семеро благосклонны к смиренным… да и не осталось в нём сил на то, чтобы плести цветистые речи. А ведь он не прошёл ещё и половины. — Я пришёл, чтобы заключить мир. Прошу вас, освободите моего кузена.

[icon]https://pp.userapi.com/c849432/v849432227/1dc3d5/22W6O8p7DHw.jpg[/icon][nick]Baelor Targaryen[/nick][status]miserere[/status]

Бейлор может только слабо улыбнуться в ответ на возмущение кузена и презрительный хохот дорнийцев. Насмешки не трогают его, но улыбаться больно — от жажды губы пересохли и потрескались, да к тому же болью отзывается обожженная солнцем бледная кожа. Там, где к коже прилегает корона — золотая, тяжёлая, принадлежавшая когда-то Эйнису, сыну Завоевателя, венец которого сгинул вместе с Юным драконом — ожог даже сильней от раскаляющего на солнце металла. Бейлор не хотел бы её носить, ему не нравятся ни золото, ни драгоценные камни, но королю положена корона, а он король. Быть королем он тоже никогда не хотел, но Семеро распорядились по-своему.
Он должен был прийти один, безоружным, без охраны, без свиты. Смиренное слово будет его мечом, боги — щитом. Решимость — посохом, на который он опирается, чтобы не упасть в пути.
Бейлор и не ожидал иного приема. Как и их земля, как и солнце над ней, дорнийцы беспощадны и коварны. Эти люди способны на любую низость и жестокость, обожают проливать кровь, а к тому же распутны до такой степени, что не делают различий между мужчинами и женщинами, это Бейлор успел увидеть во время привалов в дороге (и это наследники знатных домов!) Зачем только его старшему брату понадобились такие подданные, зачем он развязал эту войну? Разве в его шести королевствах уже были накормлены все бедняки и сироты, хлеба достаточно на долгую зиму, а народ благочестив и богобоязнен? Бейлор знает, что всё это не так, он покидал стены Красного замка и говорил с простыми жителями Королевской Гавани.
Семеро сказали ему, что король не имеет права быть гордым и не имеет права бояться за себя. Боги не обещали, что Бейлор вернется из Дорна живым, как и того, что он вернется вовсе, они дали ему не больше, чем он просил: знание о том, что он должен сделать для своей страны — и это очень много. Единственное, чего сейчас боялся Бейлор — того, что он не так понял их волю.
Но если он ошибается, то почему боги так награждают его? В Красном замке не получили ни требований выкупа, ни предложений обмена пленниками, ни угроз — что ещё это могло значить, кроме того, что Эймон убит вместе со всей свитой Дейрона? И всё же он жив. Наверняка это знак того, что Бейлор поступает правильно, хотя придворные, он знал, говорили о нём за спиной вещи намного хуже, чем просто «не дружит с головой» — нет, смысл был именно такой, но выражения... Зато простолюдины приветствовали его и громко славили Семерых. Принц Визерис, впрочем, фыркнул и сказал, что толпы обожали бы и Мейгора Жестокого, если бы он распорядился раздать им хлеба, что сделал Бейлор. Может, они лучше нас, подумал он тогда, если им нужно так немного, чтобы внять воле богов. В Королевской Гавани живут добрые люди. Но дорнийцы… Что ему сказать им? Слыша речи лорда Виля и видя копья, он понимает: боги не награждают его (и правда, как он мог подумать, что заслужил?), а испытывают.
Выражение лица Бейлора даже не меняется — просто нельзя выглядеть ещё более жалко, чем он сейчас — но в душу заползает страх, вытесняя вспыхнувшую было радость, вытесняя и так несвойственную ему смелость. Он думал, что уже сделал много, босиком пройдя от Королевской Гавани до замка Виль? Каким дураком он был. Может быть, боги велели ему умереть здесь. Может быть, Рыцарь-дракон умрет у него на глазах, хотя вероятнее, что наоборот. Ему семнадцать лет, и он не хочет умирать. Он не может умереть вот так, на чужой земле, от рук людей (людей ли, если обеты и справедливость для их лорда лишь повод для издевательских шуток?), наслаждающихся его мучениями, и только для того, чтобы после смерти быть обреченным на вечные мучения в преисподней — а ничего другого его ждать не может, жалкого грешника, до которого боги снизошли только потому, что на его голове по воле жестокого случая оказалась корона. Боги возложили на него непомерно тяжелую миссию, как он может выполнить её, если на мгновение мысль о смерти искушает? Даже если это будет лишь короткий отдых перед вечными страданиями в самом глубоком пекле, всё-таки отдохнуть, закрыть глаза, ничего не слышать, не видеть, не чувствовать боли и сомнений… Он слишком слаб. Пусть Семеро примут его, он сделал всё, что мог. Бейлор никогда не хотел быть королем. Он никогда не собирался быть даже воином, его не учили не бояться смерти. Это не его вина…
Тихий голос вырывает из оков малодушных мыслей. Бейлор сперва не понимает, но потом высоко вытягивает руку, чтобы дотянуться до клети и принять чашку из руки Эймона. У короля дрожат руки — он замечает это только сейчас — а вот Рыцарь-Дракон держится твердо. Держится, несмотря на всё, что пережил и услышал. Бейлор произносит короткую молитву, без голоса, только шевеля губами. Отправляясь в путь, он выбрал для себя самую скромную чашу в замке, чтобы собирать в неё дождевую воду или зачерпывать воду из колодцев либо ручьев. По сравнению с той, что сейчас у него в руках, она всё равно выглядит слишком богато, да и уже давно он не видел дождя, и ручьи тоже попадались очень редко. О колодцах не стоило и говорить. В лучшем случае они были пересохшими, а не отравленными. Но у Бейлора хотя бы была возможность искать их... И вряд ли лорд Виль давал пленнику больше воды, чем было нужно, чтобы он не умер слишком быстро.
— Это вы оказываете мне честь. — В этих словах, в тоне, в жесте, которым он сперва склоняет голову в знак благодарности, а затем подносит чашку к губам, Бейлор больше король, чем когда-либо за всё своё короткое правление. Ему приходится быть. Вода тёплая, в ней нет ни капли желанной прохлады, но всё равно это вода, источник жизни.
В умении переносить страдания с достоинством ему далеко до Эймона, но Бейлор с новой ясностью понимает: Семеро испытывают его, испытывают здесь и сейчас. Он снова напоминает себе, что это единственное, что имеет значение. Что с того, если он погибнет? Семеро позаботятся о нём. Что может сделать с ним лорд Виль и сколько угодно его воинов, если потом Бейлор проснется в чертогах Семерых? Если Семеро не хотят, чтобы он погиб, он не погибнет. Если хотят — то не накажут его в посмертии. Он не имеет права на страх. Надтреснутый стакан из обожженной глины чуть холодит пальцы.
— Вы можете не признавать королем моего брата или меня, но вы не можете не признать, что боги у нас с вами общие. — Голос Бейлора наполняется уверенностью. Момент слабости прошел. В глубине души, кажется, он так и не отказался от мысли о собственной значимости, значит, нужно было отказываться от неё сейчас. Неважно, вернётся ли он живым в Королевскую Гавань. «Из моего дяди получится лучший король, чем я». Важно, чтобы его услышали. — Так знайте: Семеро говорили со мной. Семеро повелели, чтобы я пришел в Дорн и заключил мир с вашим принцем ради блага наших народов. И я прошу вас, отпустите моего кузена, он выполнял обет, защищая своего короля. — «На которого вы вероломно напали». Этого Бейлор не говорит. Если бы Семеро считали, что он имеет право судить, они бы послали его сюда во главе армии. Но Семеро потребовали от него только смирения и самоотречения, и он будет смиренно слушать насмешки, оскорбления и угрозы. И примет всё, что за ними последует. — Угрожайте мне, если хотите, лорд Виль. За себя я просить не буду — моя жизнь и смерть в руках богов. Точно так же, впрочем, как жизнь и смерть всех созданий Семерых.[nick]Baelor Targaryen[/nick][status]miserere[/status][icon]https://pp.userapi.com/c849432/v849432227/1dc3d5/22W6O8p7DHw.jpg[/icon]

Он должен перенести всё. Бейлор чувствует, что он поступает так, как должно, говорит так, как должно. На мгновение ему кажется, что чаша весов дрогнет, и она действительно дрогнула, но нет — в одном дорнийский лорд непреклонен. Бейлор старается задавить низкое чувство облегчения от того, что его жизни больше не угрожают, его отпускают, он, может быть, умрет в пустыне, но по крайней мере не умрет здесь и сейчас… Лучше бы умер, чем радовался тому, что дорнийские копейщики с ухмылками опускают оружие и уходят за своим лордом. Некоторые, впрочем, остаются. Зрелище их забавляет.
— Семеро говорят с каждым своим творением. Жаль, что немногие готовы им внимать, — с горечью говорит Бейлор вслед лорду Вилю, который, кажется, уже его и не слушает. Почему люди так горды, так глухи и слепы? На чьих руках кровь племянника лорда Виля, если он посмел поднять оружие под семиконечной звездой мирного знамени? Разве боги прощают такое? Кому как не Бейлору знать тяжесть лежащего на семье греха, хоть и другого. Впрочем, какими только злодеяниями не успела запятнать себя династия, ведущая свой род от крови древней Валирии? Им дано больше, чем простым людям, но за это с них и спрашивается больше. Только никто из них, кажется, кроме Бейлора и Эймона не хочет этого понимать (и, может быть, ещё понимает Рейна, иногда, если ей объяснить… но Бейлор не может сейчас думать о Рейне).
В Бейлоре никогда не было задатков великого или хотя бы достойного рыцаря, ещё меньше, чем короля. Он мог бы стать септоном, если бы ему позволили, потому что ничего другого не умел и не желал, только молиться, читать священные книги и помогать бедным по мере своих сил. Бейлор с детства верил, что нет ничего такого, чего не могла бы совершить молитва — только нужно молиться по-настоящему, всем сердцем, всем своим существом, отбросив всё земное, а не просто шевелить губами, повторяя слова. Бейлор долго молился, чтобы эта война закончилась, чтобы наступил мир, молился о том, чтобы Дейрон и Эймон вернулись домой живыми. Но Дейрон убит, корона и обязанность заключить мир достались Бейлору, а Эймона взяли в плен и осудили на медленную смерть, а жалкий король ничего не может сделать, чтобы его спасти. Как он спасет Семь Королевств, если не может спасти собственного брата? Кузена, но Эймон всегда понимал его лучше, чем родной брат, погруженный в дела королевства и повседневную суету. Эймон же всегда умел видеть большее, вот и сейчас он говорит разумно, правильно, но последовать его совету невыносимо… Но что он может сделать? На мгновение в голове Бейлора проносятся разные несвойственные ему безумные идеи, которые несомненно повлекут за собой гибель их обоих, а кроме того, буду нарушением повеления Семерых… Бейлор опускает взгляд на грубую чашку со сколотым краем, которую всё ещё держит в руках. Пусть она служит ему напоминанием — Бейлор вешает ее на свой веревочный пояс, и вытягивает руку, чтобы протянуть Эймону ту чашку, что нес с собой из Королевской Гавани.
Что он действительно может сделать? Единственное, что в этом мире имеет смысл.
Бейлор становится на колени в песок, складывает руки и обращается к Семерым с молитвой. Он молится долго и вдохновенно, не обращая внимания на смешки дорнийцев, не обращая внимания ни на что вокруг. Он должен помнить, зачем он здесь.
— Я вернусь за тобой сразу после того, как заключу мир. Клянусь, — обещает Бейлор Эймону, когда поднимается с колен. И просит с отчаянной надеждой: — Молись за меня.

Вернется он нескоро. Ещё часть пути Бейлор будет почти не один — его догонит компания из нескольких наследников дорнийских лордов, возвращающихся в родные замки по пути. Здесь, в Дорне, им не нужно следовать за ним, но они всё равно сопровождают его почти до самой Зеленокровной, вернее, до одного из её притоков, всё так же уезжая далеко вперед, но устраивая долгие привалы, во время которых он успевает их догнать. Где-то почти у самой реки дорнийцы исчезают без единого слова для прощаний. Бейлор не ожидал благодарности — он освобождал их не поэтому, а потому, что это тоже было повелением Семерых и правильным шагом для начала мирных переговоров — но, видимо, такова была благодарность, насколько дорнийцы были на неё способны.
Идти вслед за течением реки легче, чем по безводной пустыне без единого ориентира (по крайней мере, ориентира, ясного чужаку, которым Бейлор здесь является). К тому времени, впрочем, он уже теряет способность ощущать усталость — но, к сожалению, не боль. На бледной валирийской коже вспухают волдыри от солнечных ожогов, зудят, лопаются, истекая мутной жидкостью. Там, где до волдырей не доходит, кожа сходит с Таргариена клочьями — но на свежую кожу под ними солнце безжалостно кладет новые ожоги, пока они не превращаются в язвы. Бейлор поначалу часто окунается в речную воду, наслаждаясь прохладой, пока не замечает, что хотя одежда высыхает почти мгновенно, солнце после купания жалит ещё злей. К тому же один раз он чуть не утонул — то ли поскользнулся на илистом дне, то ли закружилась голова — в любом случае, король потерял равновесие, рухнул в реку и наглотался воды (и сказал бы ему кто-то несколькими днями ранее, что он будет этому не рад). Бейлор не знает, что обычно Зеленокровная полна лодок сирот и кипит жизнью и песнями, но и его пугают тишина и выжженные сады, то и дело попадающиеся вдоль берега. Изредка на берегу или в воде попадаются трупы, брошенные без погребения, и Бейлор как может старается их похоронить. Когда в столице говорили о том, что флот Велариона занял реку, как-то не так это представлялось, по крайней мере, ему…

К моменту, когда Бейлор добрался до Солнечного копья, он намного больше был похож на прокаженного бродягу, чем на короля, — хоть и всё ещё в короне. Бейлору даже в голову не пришло, что его могут ограбить в дороге — но его и не ограбили.
Переговоры с дорнийским принцем затягиваются. Принц и сам молод (не так, конечно, как семнадцатилетний король — у принца уже есть дети), но более дальновиден, чем его вассалы, и уж точно намного более искушен в политике, чем Бейлор. От требований, чтобы Дорн преклонил колено перед Железным троном, король отказывается легко, вернее, даже не выдвигает их. Его интересует только мир — а вот у принца неожиданно много интересов для правителя королевства, истощенного войной. Таможенные пошлины, помолвка дорнийской принцессы и старшего из не связанных узами брака принцев Семи королевств (сына Эйгона, которого по мрачному совпадению тоже зовут Дейрон), что-то ещё про торговлю, и, главное, никаких заложников… Принц не торопясь, с неизменно змеино-доброжелательной улыбкой, выдвигает одно условие за другим, и Бейлор соглашается на все. Он никогда не был силен ни в торговых делах, ни в политических. За время переговоров его ожоги и мозоли подживают, а Мартелл окончательно убеждается, что из Таргариенов намного лучше иметь дело с Бейлором, чем с Визерисом, который унаследует трон, если что-то случится с королем на обратном пути, и наверняка развяжет войну заново — а другого шанса на выгодный мир может и не появиться. Так что когда ему так и не удается уговорить Бейлора на корабль до Королевской Гавани — упрямец, придерживаясь своего обета, не ест ничего, кроме хлеба, пьет только воду, и твердо намерен возвращаться пешком и никак иначе, и отказывается даже от сопровождения — принц по крайней мере старается удостовериться, что дорога Бейлора будет безопасной, а дорнийские лорды будут вести себя гостеприимно. Принц даже соглашается выполнить его единственную просьбу — приказать лорду Вилю освободить Эймона, если он ещё жив (но Бейлор не хочет допускать мысль, что нет, да и насколько он успел узнать лорда Виля — тот точно захочет наслаждаться своей местью как можно дольше).

Когда о подвиге Бейлора будут писать песни, никто не упомянет в них, как тяжел выполненный долг, и что, упорно делая шаг за шагом, король больше всего хотел упасть, закрыть глаза и никогда больше их не открывать. Он сделал то, что повелели Семеро, разве он не заслужил освобождения от страданий? В отличие от дорнийского принца, Бейлор был достаточно наивен, чтобы полагать, что в случае его смерти его дядя будет чтить заключенный им договор с Дорном. Король Вестероса ощущает себя мелкой и ничтожной песчинкой в бесконечной дорнийской пустыне. Он всё ещё молится, когда засыпает и просыпается, когда пьет теплую воду и жует безвкусный хлеб, но знает, что выполнил свою роль и что Семеро оставили его, как марионетку с обрезанными нитками, уже отыгравшую свою единственную роль. Не вера заставляет его идти дальше, а обещание, клятва, которую он дал ещё в самом начале — кажется, что это было чудовищно давно.
В замке Виль о его прибытии знают заранее и без возражений провожают к своему лорду, громко выражая свое удивление тому, что Таргариен ещё жив — может, и правда Семеро присматривают за юродивыми и дурачками. Бейлор подозревает, что с его прошлого появления в замке здесь впервые вспомнили имя Семерых — что ж, если он может послужить благой цели распространения веры, то пусть его оскорбляют в глаза и за глаза, сколько захотят.
Лицо лорда непроницаемо, но его дочь широко усмехается, и по её ухмылке Бейлор сразу ожидает недоброго. Внутри обрывается что-то, что помогало ему держаться до этого мгновения.
Неужели опоздал?
— Семерым было угодно, чтобы мы снова встретились, милорд, — говорит Бейлор. — И я снова прошу вас отпустить моего кузена, Эймона Таргариена.
На случай, если лорд Виль вздумает сделать вид, что не получал ворона из Солнечного Копья, Бейлор даже имеет при себе письмо с личной печатью принца. В этот раз ему не могут ответить издевательским отказом.[nick]Baelor Targaryen[/nick][status]miserere[/status][icon]https://pp.userapi.com/c849432/v849432227/1dc3d5/22W6O8p7DHw.jpg[/icon]

У дочери лорда Виля розовые и пухлые губы, а когда она смеется, то открывает рот, показывая влажный язык и зубы, чуть неровные, но очень белые. Бейлор поспешно опускает взгляд.
Он едва не упал, пошатнувшись, когда лорд Виль сунул ему в руки ключ, и это вызвало волну смеха в зале. Едва стоит на ногах, а явился чего-то требовать — ну как же тут не рассмеяться? Но дорнийский принц не обманул Таргариена, и против его приказа лорд Виль пойти не может. Если только не сотворил что-то до того, как получил приказ…
— Где он? — беспомощно спросил Бейлор, но ответом ему послужили лишь новые смешки, так что король просто развернулся и направился к выходу из зала, чувствуя, как ледяной змеей ворочается где-то в груди страх. Если Эймон жив, вероятнее всего, он там, где Бейлор оставил его. Если нет… Если нет, то лорд Виль мог оставить его тело там же, в клетке, без надлежащих церемоний, без молитв, не позволив покинуть заточение даже мертвым… Это объясняет загадочные слова дорнийца. «Если сумеете его забрать». В таком случае, если кузен уже мертв, всё, что Бейлор сможет для него сделать — доставить то, что от него осталось, в Королевскую Гавань, и рассчитывать в этом деле на помощь дорнийцев будет всё равно что надеяться на милосердие стаи сумеречных котов.
Ключ оттягивает руку. Под ногтями у Бейлора земля и песок. Верный последователь Семерых, он пытался хоронить мертвых, что попадались ему на пути. Если он умрет по эту сторону Красных гор, найдется ли кто-то, кто хотя бы прочтет над ним молитву? Едва ли. И если его кости останутся на волю ветра, солнца и диких зверей, найдет ли его душа дорогу в чертоги Семерых? Или отсюда, из этих неприветливых, жестоких земель все дороги ведут только в адский пламень? Или его дух навсегда останется блуждать здесь, среди песков, камней и людей, чьи сердца тверды, как камни? Достойное наказание за невыполненное обещание. Неужели всё-таки невыполненное, неужели он всё-таки опоздал? Не только слабость делает шаги медленными, бессознательно король хочет оттянуть момент развязки. Он слишком устал.
«Если сумеете его забрать», — снова повторяет про себя Бейлор. За этими словами что-то стоит, но что? Может быть, дорнийцы изувечили Эймона, сделали его калекой. Но если он хотя бы жив… Но будет ли это жизнью для того, кого называют Рыцарем-Драконом?
У Бейлора в голове слишком много вопросов и ни одного ответа. Убежденность, с которой он отправился в путь, растаяла и пропала. Голос, который наставлял и вёл его, умолк.
Боги оставили его.
Эта кощунственная мысль повергает в ужас, но Бейлор уже не может от нее избавиться. Если он перестанет верить, то погибнет. Слишком часто ему кажется, что уже перестал. Кто он, что он без своей веры? Пустое место, меньше песчинки на ветру. Грешник, кающийся в чужих грехах и неспособный побороть собственные. Король в рубище, подпоясанном веревкой, с ногами, сначала стертыми до кровавых мозолей, но теперь задубевшими, как у какого-нибудь крестьянина. В столице никто не ждет его возвращения — разве, может быть, сестра Рейна... Нет, стыдно даже вспоминать о ней. Никто не хочет видеть его своим королем. Он слаб, он безумен — только это Бейлор читает в глазах и слышит за спиной. «Мартелл воспользовался твоей глупостью», — кажется, он почти видит, как, с трудом скрывая презрение, кривит губы его десница, дядя Визерис. Его собственные придворные не так уж и отличаются от дорнийцев. Даже его семья… Но не вся.
Только один человек поверил в него. И Бейлор его подвел — он ещё не знает, как именно, но если и он безумен, то по крайней мере не глух и не слеп. Он ясно читает мрачное удовольствие в лице лорда Виля. Этот человек приготовил для него какую-то пытку, и теперь следует за ним вместе со свитой, чтобы насладиться зрелищем. Бейлор может только вверить себя в руки Семерых и молиться, но даже молитва уже потеряла свою силу и не может поддержать.
Клетку заметно издалека — Бейлор вздрагивает, потому что Рыцарь-Дракон так истощен, что не сразу понятно, жив ли он. Как и в прошлый раз, клетку снова окружают любопытные, и они расступаются, чтобы дать Бейлору дорогу. За приглушенными голосами и смешками ему слышится странный звук, что-то вроде шороха, и сначала Таргариену кажется, что доносится этот звук откуда-то изнутри его головы, а не снаружи. К таким звукам он уже привык, даже порой прислушивается к ним нарочно — низкий гул или звон в ушах успокаивают. Но в том звуке, что он слышит сейчас, нет ничего успокаивающего, только неясная угроза.
Кто-то заходится хохотом — Бейлор уже давно понял, что дорнийцы веселые люди, а несчастный вестеросский король забавляет их особенно, совершенно незачем напоминать... Несколько последних шагов. Ноги сами несут его, Бейлор не забыл бы это место, даже если бы прошло много десятков лет, а он если и задержался (будьте неладны все пиры в Солнечном Копье), то всё-таки не настолько.
Удивительно, как в одно мгновение душу может затопить облегчение, и сразу же — ужас. Бейлор тупо, остолбенело смотрит перед собой, не на Эймона (живого! слава Семерым…), а на шевелящуюся на дне ямы черную, шипящую, извивающуюся массу.
— Трус! — звонко крикнул какой-то ребенок.
— Видать, не все ещё мозги спеклись, — рассудительно добавил другой, чуть постарше. Снова смех.
Да, теперь Бейлор понимает. В его руке — ключ от клетки, но открыть замок он сможет, только если решится шагнуть вниз, туда, где под шипящей чернотой не видно земли. Яма больше в ширину, чем в глубину — слишком широка, чтобы надеяться добраться до клетки, открыть ее и выбраться, не будучи ужаленным, а это верная смерть. Бейлор знает, что это за змеи, кто же не знает, как выглядят гадюки? Как злобно они шипят… И всё же не злобней подданных лорда Виля. Сам лорд хранит молчание, а вот его люди упражняются в остроумии как могут. Кто-то предлагает делать ставки на то, как быстро его полоумное величество улепетнет в сторону гор, кто-то предлагает придать ему смелости пинком в сторону ямы, кто-то рассказывает соседям, как давно змей не кормили, чтобы они готовы были поживиться даже такой жалкой добычей. Всё это не имеет никакого значения, голоса в ушах Бейлора сливаются, он не слышит даже Эймона, хотя видит, что его губы шевелятся. Всё как будто погрузилось в воду, в ушах только звенящая тишина, и даже поднять руку кажется неимоверным трудом.
Если бы Семеро были хоть немного милостивы к Бейлору, то забрали бы его жизнь прямо сейчас, не заставляя мучиться невозможным выбором. Он не может шагнуть в яму со змеями, чтобы умереть на потеху дорнийцам. Похоже, Бейлор и правда трус.
Но он не может уйти второй раз — он уже ушел однажды. Правильный ли это был выбор? Он должен был идти… Или он должен был спасать всех своих подданных, а значит и кузена, и теперь боги наказывают его за трусость? Или он не должен был даже колебаться, потому что боги возложили на него миссию, по сравнению с которой родственная привязанность ничего не значит, и теперь боги карают его за эгоизм? Слишком много сомнений, которые никто не разрешит. Может быть, боги просто забыли о нем — Бейлор сам себе в этом не признается, но эта мысль для него мучительней всего. Он может повторять себе, что ничем не лучше любого другого человека, но… Не кто-то, а он слышал повеление в септе Красного замка. Не кто-то, а он проделал путь из Королевской Гавани, чтобы перевязать, наконец, раны, оставленные войной. Может быть, боги испытывают его. (Сколько можно?) Может быть, они просто призывают его к себе. (Разве он никогда этого не хотел?)

Бейлор не знает, сколько времени он кипел в котле своих мыслей.
— Боги защитят меня, — говорит он, наконец, не слыша своего голоса. На губах его появляется такая полубезумная улыбка, что даже сам король засомневался бы в собственной вменяемости, увидь он себя со стороны. Но время сомнений прошло. Сейчас Бейлор бросит свою жизнь богам в лицо и получит все ответы. «Если моя жизнь бесполезна, мне не жаль ее потерять, но если нет…»
Бейлор неловко спрыгивает в яму и шагает к клетке. Медленно, потому что стоит упасть, и подняться он уже не сможет. Гадюки извиваются под его босыми ногами и вонзают в них зубы, защищая себя. Бейлор быстро перестает чувствовать каждый отдельный укус, боль кажется ему единой и неделимой. Удушье сжимает горло — это уже смерть? Боги защитили бы его, будь он достоин, будь он героем, будь он святым — ведь становились же люди святыми! Почему он не смог?
Потому что он слаб, вот почему, потому что был слишком подвержен своим сомнениям и порокам. Но это в прошлом.
Последнее, что Бейлор видит, прежде чем лишиться чувств, — красивое женское лицо в толпе. Светлые волосы, сияющие глаза и оскаленные в усмешке зубы. Знакомое лицо, но черты расплываются в глазах, и сразу не узнать.
Конечно, это же его сестра (и жена) Дейна насмехается над ним, как и всегда!
«Будь ты проклята», — с несвойственной ему, но очень искренней злобой думает Бейлор. Он старается удержать ключ, но пальцы разжимаются сами собой, и ключ исчезает из поля его зрения. Бейлор хватается за решетку клетки, чтобы не упасть, но не может удержаться, так же, как не может удержать мысли на правильном пути. От Семерых не скрыть ничего, но всё же перед тем, как предстанешь перед ними, лучше очистить свое сердце от дурных устремлений.
«Пусть будет так, как угодно богам», — почти спокойно подумал Бейлор, прежде чем сознание покинуло его.[nick]Baelor Targaryen[/nick][status]miserere[/status][icon]https://pp.userapi.com/c849432/v849432227/1dc3d5/22W6O8p7DHw.jpg[/icon]